Козельск Березичи

Это было недавно, это было давно...
К истории гибели Березичского имения князей Оболенских

Сокровища всех времен,
И златоглавые храмы,
И колокольный звон,
Усадьбы, дворцы и парки,
Аллеи в свете зари,
И триумфальные арки,
И белые монастыри,
В уютных мельницах реки.
В.Солоухин.

На августовской педагогической конференции 2005 года я разговаривал с одним знакомым учителем.
- Ну как там усадьба Оболенского? После сорокалетнего юбилея интерната ничего не решили? - спросил в конце разговора.
Учитель, посмотрев на меня, горестно махнул рукой.
- Пока восстанавливать имение никто не собирается.
А в середине сентября я вместе со своими хорошими знакомыми побывал на озере Ленивом, походил около сгоревшего, изуродованного временем здания.
Более всего нас всех удивило, что, несмотря на десятилетия, оно сохранило свои величественно-строгие формы, оно еще живет, хотя внутри него растут уже не первый год, а десятилетиями деревья, разрушающие своими корнями мощнейшую кирпичную кладку фундамента здания.
Я и раньше любил приходить сюда. В 80-е годы, работая в Березичской средней школе, возвращаясь домой, пешком с коллегами-учителями по автотрассе доходили до интерната, дожидались рейсового автобуса или другого попутного транспорта. Напротив нас, через дорогу - два мощнейших каменных столба, то, что осталось от въездных ворот в имение-парк. Само же здание стоит в центре парка.
Сейчас на отреставрированных въездных воротах висит мемориальная табличка-доска, а бывшее имение входит в охранную государственную зону национального парка «Угра» и объявлено культурно-исторической ценностью государства.
Вместе со своими друзьями я обошел вокруг здания. На дворе стояла ласковая осень пятого года XXI столетия.
Еще до приезда сюда я узнал, что за последние годы национальный парк «Угра», сын бывшего владельца имения князь А.Н. Оболенский, его фонд «Оболенские - Салтыковы» многое сделали по реставрации усадьбы.
А о князе Алексее Дмитриевиче Оболенском я знал, что он не просто жил-поживал и отдыхал в имении, как это ранее пытались представить нам «безбедно - легкую и барскую жизнь».
Оболенский А.Д. - крупный государственный деятель России конца XIX века. Достаточно напомнить его должности: товарищ (заместитель) министра внутренних дел, оберпрокурор Святейшего Синода, управляющий государственным банком. Князь - человек высокой культуры. В его имении были и Лев Толстой, и композитор, пианист-виртуоз Николай Рубинштейн.
А в 1912 году Оболенский основал стекольный завод. Рядом появился и начал быстро застраиваться рабочий поселок. И сам завод изготавливал тогда не только так необходимую фронтам Первой мировой войны аптекарскую посуду, но и редкостные по красоте и мастерству исполнения шедевры художественного творчества из цветного стекла. Они и поныне бережно хранятся в музее стекольного завода вместе с другими экспонатами ушедшего от нас времени.
По деревянным ступенькам длинной лестницы мы прошли в беседку, откуда как бы сверху открывался чудный вид: пойменные луга Жиздры, темнеющий вдали лес, маленькие одноэтажные домики.
Сделанная в духе XVIII - XIX веков беседка, когда глядишь, стоя на ее площадке? вдаль, кажется, повисает в воздухе, парит над землей. Обращает на себя внимание искусно сделанная резная деревянная решетка. Но по периметру беседки видишь безжалостную руку молодого вандала.
Какие-то Ромы и ему подобные с настойчивостью собачки, отмечающей ареал своих территориальных притязаний, с тупой мыслишкой отметиться в истории гордо начертали жирным фломастером - маркером, что они здесь были.
Ведают ли они, что творят?
Но более всего поразил и ужаснул маленький костер, пылающий уверенно-сильным пламенем рядом с беседкой. Рядом валялись какие-то грязные тряпки, бумажки, сухие ветки деревьев.
Огонь. Опять огонь!
Вспомнилось, что и дом Оболенских в соседнем имении в Заречье сгорел в начале XX века.
А сколько мусора валяется на берегу прекрасного озера Ленивое. Работники национального парка «Угра» с любовью оборудовали хорошую автоплощадку для туристов, огородили ее, расчистили родники, построили деревянные в духе прошлых веков мостики через озеро. На информационном щите даны объяснения, необходимый краеведческий материал. Особо отмечается, что место это уникальное, в своем роде маленькая козельская Швейцария. Но глаз натыкается на неубранные кострища, следы разгульных пиршеств и мусор, мусор, мусор - «везде невежества губительный позор».
Буквально за 10 минут мы набили два больших пластиковых мешка этим мусором и бросили их в багажник машины. Берег озера стал смотреться немного лучше. Вообще проблема загрязненности (загаженности) парков, леса, городских улиц, похоже, превратилась в национальную.
Какими только эпитетами и сравнениями не награждают нас за это (и часто справедливо) иностранцы. Стремление разрушать, неумение созидать в целом нам несвойственны. Скорее всего, корни нашего бескультурья упираются в геополитические факторы: у нас все есть, у нас большая территория, у нас всего много и нам все дозволено, одна брошенная бумажка ничего не изменит. Плюс ко всему чувство безнаказанности. Из всего этого часто и формируется не личность, а развращенный и циничный хам-потребитель.
Я медленно иду по сохранившейся липовой аллее, подхожу к зданию и вспоминаю.
Когда - то здесь я начинал работать учителем. Именно в Березичском интернате. Я проработал учебный год учителем музыки до поступления в Калужский педагогический институт. Вспомнил своего первого директора И.В. Ильинского, старшего воспитателя интерната И.А. Слепчука, других учителей.
Занятия шли в двух построенных (неподалеку от основного здания) бараках.
В самом же доме на первом этаже слева от входа располагалась столовая. На втором - спальни для мальчишек и девчонок. Школа была вспомогательной, коррекционной, но воспитанники интерната впечатление отсталых не производили.
Любили, как и все дети, пошуметь, поиграть. К тому времени я закончил музыкальную школу и на урок приходил с баяном.
Пели они с удовольствием, нотки тянули верно и чисто.
Это в наши дни всё больше и больше дети, к сожалению, не имеют слуха, слова песни произносят ритмично, как надо, но мелодию не ведут.
За музыкальный слух, говорят ученые, отвечает особый отдел коры головного мозга, позволяющий услышанные музыкальные звуки воспроизвести с точно такой же физической частотой.
В настоящее время этот участок мозга у многих современников расстроен. Говорят, в этом виновата экология. Дети этой школы не только хорошо, на мой учительский взгляд, пели, но и умели слушать музыку.
Одна из моих учениц, кажется, ее звали Галя, настолько хорошо пела, что сумела заворожить своими песнями инженера с Обнинской атомной электростанции и выйти за него замуж. Об этом она рассказывала лет через пять после окончания школы, приехав вместе с мужем на собственном «Москвиче» в родную школу.
Я подробно рассказываю о любви детей к музыке потому, что это увлечение косвенным образом связано с гибелью самого здания усадьбы.
На втором этаже здания находился радиоузел. Отвечающий за его работу учитель М. (из-за уважения к его памяти не буду приводить здесь его имя-отчество), включал и транслировал через громкую связь, через динамики, стоящие на территории интерната, то радио «Маяк», то с помощью пленочного магнитофона «Комета» хорошую инструментальную и джазовую музыку. Иногда через микрофон шла устная информация администрации, воспитателей интерната, предназначенная для детей.
Вот от радиорубки, как позднее установила комиссия, и начался пожар. В то время в школе я уже не работал, учился в Калуге.
Но как говорили знакомые учителя, то ли проводка, то ли аппаратура «закоротила» - сгорели часть перекрытия между этажами конструкции, поддерживающие крышу здания. Сама же крыша, по сути, пострадала не очень. Сделанная из черепицы, немного почерневшей со временем (говорят, черепицу эту князь выписал то ли из Финляндии, то ли из Германии) она частично обрушилась. Ремонтировать сгоревшую часть здания не стали, столовую оставили на месте (она не пострадала), а спальные корпуса перевели во вновь построенные бараки. На этом все и закончилось.
Правда, была сделана попытка восстановить здание. Об этом мне рассказал мой отец Алексей Иванович Андреев.
В то время, в 70-е годы, он работал директором Козельского интерната. Заведующий областным отделом народного образования Иван Андреевич Прошин предложил ему стать директором Березичского интерната и незамедлительно начать ремонт, гарантировал выделение финансовых средств. Отец посоветовался со строителями, рабочими, так как строить нужно было подрядным способом, то есть нанимая рабочих, самостоятельно изыскивая стройматериалы, лес, цемент, кирпич.
В условиях дефицита, строгого финансового контроля, жестких расценок за труд в предложенную Прошиным сумму уложиться было невозможно. Нужно было увеличить эту сумму. Отец назвал ее мне, в денежном выражении это две-три современных автомашины «Волга». Но денег этих Прошину не дали и не обещали дать.
Об этом он прямо и честно сказал отцу.
- Но ты начинай, а мы поможем,- добавил он.
Начать ремонт отец не решился и от предложения отказался. В то время строительство хозяйственным способом часто было сопряжено с огромным риском. И руководитель при этом рисковал не только должностью, партийным билетом, но и своей свободой, мог очутиться за решеткой. Некоторые козельчане-руководители испытали тогда это на себе.
«А сначала хотелось согласиться»,- говорил мне отец. Ведь до войны в Березичском интернате, тогда это был дом отдыха (кажется имени Горького), работал помощником завхоза мой средний брат Василий.
О моем погибшем на войне дяде, о том, как он работал, как он любил лошадей, рассказывал мне позднее козельчанин Иван Матвеевич Борисов, сам работавший (до войны) завхозом Березичского дома отдыха.
На разваливающееся в Березичах красивое здание обратил внимание в 70-е годы известный писатель В.А. Солоухин, когда он дней 7-10 жил в Козельске и собирал материал для своего очерка-эссе «Время собирать камни» - о необходимости восстановления Оптиной Пустыни.
Мне, работающему тогда заведующим общим отделом райкома партии, удалось не только встретиться, но и побеседовать со знаменитым писателем перед его отъездом в Москву.
Бывший тогда первый секретарь райкома КПСС Александр Павлович Бархатов хорошо понимал роль писателя в обществе, мощь и силу литературного слова, хотя понятия «четвертой власти» тогда, кажется, не было. Перед встречей А.П. Бархатов сказал мне: «Я буду говорить о районе, а ты поддерживай литературную часть беседы».
К тому времени я успел прочитать солоухинские «Трава», «Третья охота», его знаменитые, пользующиеся в 60-е годы ажиотажным спросом «Черные доски», опубликованные в журнале «Москва», - о ценности русских икон, хранящихся в домах простых сельских жителей.
Помню, книга эта породила волну краж икон из сельских храмов, домов простых тружеников. Таким образом, автор неявным, косвенным образом как бы стал первотолчком этих, часто заканчивающихся убийствами преступлений. Об этом я собирался спросить Владимира Алексеевича.
За столом, в небольшом гостевом зале Козельского ресторана «Огонек» (теперь уже бывшего) В.А. Солоухин много шутил, рассказывал литературные байки. Узнав, что А.П.Бархатов был депутатом съезда КПСС, рассказал историю о Расуле Гамзатове, который на партийном форуме, глядя, как его соседи, первые секретари обкомов, шлют домой строгие телеграммы с указанием, что и как делать, тоже послал телеграмму домой, жене, со следующим текстом: « Сижу в президиуме. А счастья нет. Потому, что нет рядом тебя».
О трогательной и нежной любви Расула Гамзатова к своей жене Солоухин продолжил, рассказав нам стишок, который написала Мариэтта Шагинян.
«Я Гамзатова Расула
И раздела, и разула,
Почему ж меня Расул
Не раздел и не разул».
Помню, мы долго смеялись, когда Солоухин прочитал, как эта поэтесса написала о своей прогрессирующей глухоте (она носила слуховой аппарат).
«Мариэтта Шагинян. Искусственное ухо рабочих и крестьян».
А на мой вопрос Владимир Алексеевич ответил так: видите ли, орудием преступления часто является нож, палка. Но люди, имеющие отношение к их изобретению или изготовлению, отнюдь не являются причиной убийства или пособниками преступлений, не так ли?
Что касается Оптиной Пустыни, серьезнее добавил: «Я верю, время собирать камни уже пришло. Человек русский должен быть православным. Без веры нам всем будет плохо. Прежде всего России, нам, русским».
С этим нельзя было не согласиться. И хотя времена те были тотально атеистическими, помню, первый секретарь райкома согласно покивал головой. Этот жест не ускользнул от внимания писателя. И он, отставив в сторону бокал с вином, продолжал своим неповторимым характерно-колоритным голосом развивать тему недопустимости разрушения природной и культурной среды обитания человека, где он живет и трудится на протяжении веков. Говорили в тот вечер и о безумных планах поворота сибирских рек, строительства атомных электростанций рядом с древними городами, уничтожения «неперспективных» деревень.
Собирая материал к очерку, Владимир Алексеевич побывал и в Оптине, и в Шамордине, и в Березичах.
В поездках Солоухина сопровождали его друг, литератор-искусствовед В. Десятников, наш козельский краевед-подвижник В.Н. Сорокин.
Уже в конце беседы писатель спросил Бархатова о судьбе Березичского имения и при этом возмутился словами учителя интерната, который на этот вопрос ответил односложно: рушить и только рушить.
Охарактеризовав этого учителя кратким русским словом, тогда редкоупотребляемым в беседах, Солоухин вспомнил слова Некрасова, писавшего, что есть еще у нас эта особенность: «не созидать, разрушать мастера». Это было и раньше, это есть и сегодня.
Обещая простым избирателям неземные блага, многие депутаты и политики призывают к разрушению, ломке всего того, что мешает им войти во власть, всего того, на что укажут им теневые меценаты-спонсоры.
Отсюда и все реформы - и жилищные, и здравоохранения, и образования, и социальные, от которых вот уже более десяти лет трясет матушку Россию, ее простой народ.
А на вопрос Солоухина Бархатов кратко ответил, что его решение, к сожалению, не в его компетенции. И решиться этот вопрос может не в Козельске и даже не в Калуге.
Сегодня уже ясно, что здание это восстановлению не подлежит, не может быть восстановлено по инженерным причинам. Оно может быть сначала полностью, как Карфаген, разрушено, а затем, как храм Христа Спасителя, восстановлено.
Но таких средств у Оболенского А.Н., наверное, нет. Он нередко посещает интернат, помогает ему. Мне пришлось увидеть его с супругой, когда отмечали 225-летие Калужской губернии. Он сидел вместе с ней, с директором интерната В.И. Никулиным рядом с нашим столиком во время праздничного обеда.
Когда обед подходил к концу, кто-то из гостей попросил княгиню спеть.
И тогда Евдокия Владимировна под гитару прекрасно поставленным голосом с мягким акцентом спела два романса.
Потом все мы спели еще, но запомнились именно ее «Отвори потихоньку калитку» и второй романс, который она исполнила вместе с мужем (Алексей Николаевич подпевал ей тихим, мягким баритоном) «Гори, гори, моя звезда!».
Я глядел на эту немолодую уже пару, на князя, прожившего всю жизнь не в России, в своем имении, а на чужой земле, и по-новому раскрывался для меня глубинный смысл заключительных слов этого прекрасного романса,
«Твоих лучей
небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я - ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!»
Н. Андреев,
член Козельского общества русских литераторов.
Ноябрь, 2005 год.

 

 

 

 

 

   
© "Линия Билибина"